Олесь Гончар Далекие костры

Москва - ежемесячный литературно-художественный и
общественно-политический иллюстрированный журнал /Архив/

Олесь гончар
Далекие костры
Глава VI

Редактор наш так и не вернулся.
Подписывать газету приходит теперь из райкома молчаливый человек с сухим, измятым лицом; ставя подпись на последней странице газеты, он непременно отметит: ВРИО — то есть временно исполняющий обязанности.
Кабинет редактора целыми днями пустует, лишь иногда, желая уединиться, Кочубей разложит там на столе свои бумаги. Он знает, что, переживая утрату Полищука, мы с Житецким иногда шепчемся, пытаясь найти ответ: почему это случилось? Кто способствовал этой несправедливости? Кочубей догадывался, что тень подозрения в какой-то мере падает на него, и поэтому перед Ириной из типографии и перед нами в который раз уже клянется, что к исчезновению Петушка он не имеет ни малейшего касательства:
— Он ведь неплохой был человек... А мне? На кой леший мне этот гембель?
И хотя нам не ясно, что это з,а «гембель», однако словам Кочубея на этот раз почему-то хочется верить.
Однажды под вечер, когда мы с Кириком, устроившись у открытого окна и роясь в словарях, безуспешно искали в них загадочное слово «гембель», перед нами появилась Олимпиада Афанасьевна. Тихо, беззвучно выступила из сирени и стала перед окном редакции, неотрывно рассматривая нас. Лицо еще больше потемневшее, скулы выпятились, под черными бровями в глубоко запавших глазах — непримиримая решительность фанатички, познавшей всю силу ненависти и любви... В руке держит свой школьный разбухший портфель, чем-то туго набитый, точно там у нее спрятана бомба.
— Мой здесь?
После некоторого промедления ей дается ответ:
— Домой ушел.
— У него есть дом? У гуляки бродячего — дом? С позавчерашнего дня и духу его не было дома!
Что ж, мы ей здесь ничем помочь не можем, следовательно, нам остается лишь дипломатично промолчать. Кочубеиха подняла тяжелый взгляд в сторону типографии, где еще с монастырских времен темнеют на окнах решетки из кованых прутьев. На этом зарешеченном фоне сегодня как-то совсем неуместно выглядит ярко-красная Ольгина герань.
— А та? — кивнула Олимпиада Афанасьевна, не сводя глаз с окон типографии.
— Какая — та? — пожимаем плечами, прикидываясь непонимающими. — У нас здесь их не одна.
— Та, что на шею моему вешается. Позовите ее. Нам ясно, о ком идет речь.
— У нее сегодня отгул, — смело берем грех на душу, хотя оба знаем, что Ольга сейчас, спрятавшись за кассами, дрожит в углу и с ужасом прислушивается к нашему разговору.
— С какой стати у нее отгул? — повышает голос на нас Кочубеиха. — Перегуляла? От гульни отдыхает? А кто же это в окне промелькнул?
И Кочубеиха решительно шагнула по каменным ступенькам на крыльцо с явным намерением войти в типографию. Но и мы с Кириком — не промахи: мигом выскочили в коридор и уже плечом к плечу преградили ей путь:
— Читайте табличку... «Посторонним вход воспрещен!»
И как ни странно, именно это произвело на нее впечатление. Она сразу как-то осела, потеряла воинственный пыл.
— Ну, разумеется, я посторонняя, — сказала Олимпиада Афанасьевна обиженно. — Посторонняя в вашей кодле, которую вы развели здесь со своей потаскухой...
— Не разбрасывайтесь словами... Вы же учительница.
Ничего не сказав на это, она молча вышла на улицу и уже оттуда окинула нас обоих медленным, прожигающим взглядом:
— Передайте ей: пусть не попадается мне на глаза. Десятой дорогой пускай обходит. Ибо я не остановлюсь ни перед чем... Слышите: ни перед чем!
— Почему вы угрожаете? — не удержался Кирик. — Почему угрозами разбрасываетесь?
— Рано тебе меня учить, хлопче, я в матери тебе гожусь, — ответила она незлобиво. — Имейте в виду: позорить себя никому не позволю...
— Оставьте вы ее в покое, — пробую защитить Ольгу. — Вы с него спрашивайте.
— А она что, святая? — терновые глаза Кочубеихи горячо ошпаривают нас. — Ударница! Комсомолка! Взашей надо гнать таких из комсомола! — И Олимпиада Афанасьевна, шагнув к нам, приглушила голос до шепота: — Если вы такие защитники, передайте ей: пусть исчезнет с глаз. Добром прошу... А если нет...
— Тогда что?
— Кислотой глаза ей выжгу, вот что.
Сказала почти спокойно, но так, что нам сразу поверилось в ее угрозу. Кроме того ей, химичке, не так уж и трудно осуществить свое ужасное намерение: ведь в школьной лаборатории у нее серная кислота всегда найдется. Встретит Ольгу — и плеснет прямо в глаза.
— Нет-нет, вы нам этого не говорили, мы этого не слыхали, — забеспокоились мы с Кириком. — Да за это... за такое... вся Украина вас проклянет!..
Олимпиада Афанасьевна, не отвечая нам, бесшумной тенью скрылась за кустами сирени.
Вот такой гембель. Как же нам предостеречь Ольгу, как предупредить? Чувствуется, что это не пустые угрозы, такая фанатичка, ослепленная злостью ревнивица, и в самом деле пойдет на все. Может, и милицию надо оповестить, чтобы не произошло преступления?
Прежде всего решаем поставить в известность Житецкого. Микола, который после памятной степной ночи часто бывал каким-то нахмуренно-грустным, выслушал нас довольно спокойно, его эти взрывы страстей вовсе, видно, не выводят из равновесия.
— Вы думаете, наши люди застрахованы от душевных бурь, открывавшихся Шекспиру? — промолвил он задумчиво. - - Еще, наверное, долго будут кипеть огни страстей в людской душе. Добро и зло, пожалуй, так и будут идти рядом, неразлучно, пока есть жизнь на земле.
— Так что же, Ольге, выходит, кислоты не миновать?
— Нет, ее мы предупредим, — успокаивает нас Житецкий. — Не такие у нее глаза, чтобы их кислотой выжигать. Ясно, что она тоже не без греха, легкомысленно поступила, в своем любовном ослеплении забыла народную мораль, где чистота и целомудрие всегда были в почете... Наверное, грешница наша сейчас там локти кусает, неглупая ведь, понимает, что значит для девушки честь уронить. Хотя сам я на подобные вещи до недавних пор смотрел иначе. Некоторое время был даже сторонником популярной среди декадентствующей молодежи так называемой «свободной любви», однако после встречи с Азой опомнился — раз и навсегда. В однолюбстве нахожу больше смысла и красоты, чем в визгливых призывах «Долой стыд!», в дурацких маршах, когда на улицу некоторые выходили ватагами в «костюмах» Адама и Евы... Нет, у народа нашего надо учиться целомудрию и чистоте...
— Микола, научи нас жить! — внезапно после молчания обратился Кирик к нашему другу.
Микола ответил не сразу.
— Жизнь человеческая, др'узья, так коротка и так полна страданий, что за каждую крупицу радости надо бороться. Научиться отделять подлинное, истинное от суетного — хотя бы этого достичь... Природа беспощадна к нам, это так. Но и мы к ней беспощадны, порой просто жестоки!
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю Житецкого.
— Да мало ли что... Скажем, куда девались наши живописные левады, запруды, ставки? Куда исчезла из наших степей удивительная птица, которую называли дудак? А мы, люди? Такую ненависть между собой распаляем... Стольких разорили без всяких на то оснований, на север отправили вместе с детьми. Если из арсеналов духовности ушедших тысячелетий не извлечем хотя бы ту простую истину, что нам надо быть не такими враждебными друг к другу, если не научимся элементарной терпимости, взаимоуживчивости — неминуемо захлебнемся в крови...
— А как же нам с этим ловеласом? — напоминает Кирик несколько отклонившемуся от нашей темы Житецкому. — На дуэль его вызвать? Из осоавиахимовской мелкокалиберки по нему пальнуть в глинищах?
— Не та эпоха, чтобы на дуэль, — отвечает Житецкий. — Да и шкура у него толстая, не пробьешь. Дуэли духа — вот что нам нужно. Мыслью превзойти его, высмеять, чтобы все увидели: а король-то голый.
— Бойкотировать его — вот что нам остается, — предлагаю свою меру. — Хватит нам расставлять знаки в его писанине!.. Не будем ни строки ему править!
— А кто же будет? — поднял брови Житецкий.
— Пусть сам, — говорит Кирик решительно.
— У него в слове из трех букв — четыре ошибки! Пойми ты, Заболотный: человек не умеет. Не умеет, и все.
— Девчат обманывать умеет, а этому не научился? Пусть тогда в ликбез идет!
— Правописание пусть вызубрит, — добавляю своего гнева и я.
— Нет, друзья, так дело не пойдет, — отрезвляет нас Микола. — «Красная степь» на нашей с вами совести... А Кочубей — это Кочубей, правил пунктуации, а тем более стилистики ему все равно не одолеть.
— Так как же его покарать?
— Покарайте его... презрением. На этом и сошлись.
Из окна нам видно далекое вечернее облако, оно, как лепесток цветущей яблони, разливается по небосклону розовым светом. Наверное, каждый из нас думает сейчас про Ольгу. Сколько сплетен пойдет теперь о ней по райцентру... И вряд ли найдутся охотники взять под защиту ее чувство, которое с такой силой взорвалось и которое она отдала тому, кто, как мы считаем, вовсе ее недостоин. В райклубе собирались поручить ей играть «Бесталанную» — и вот такая получилась в жизни игра...
С типографией Миколин кабинет соединяет маленькое окошко, углубленное в стену. Оттуда, бывало, прямо сюда, на секретарский стол подают корректуру, свежие оттиски текста, очень часто появлялась в окошке и Ольгина загорелая рука с полоской влажной гранки, и слышалось слово звонко-волнующее, веселое, сочное, для всех нас оно было какое-то серебристое... «Мигом, мигом, ребятки! Скорее возвращайте!»
А сейчас через приоткрытое окошко нам вдруг стало отчетливо слышно, как в типографии, в углу за «американкой», кто-то глухо всхлипывает. На все помещение слабо светится лишь одна электрическая лампочка, рабочие типографии уже разошлись по домам (газета сегодня не выходит), дед-сторож неторопливо подметает проходы, а между тем мы снова слышим чей-то приглушенный, сдавленный плач. Нетрудно было догадаться: это Ольга. Забилась в угол и выплакивает свое горе. Спустя некоторое время приблизился к ней сторож с веником, бубнит что-то, успокаивает, хотя она в ответ лишь всхлипывает.
Тем временем с улицы внезапно забегает в типографию Ирина, одетая и расфуфыренная уже для кино. Она резким ледяным голосом накинулась на подругу:
— Ты все киснешь? Пеняй на себя, голубка! Ведь знала же, какой это тип, почему поддалась его улещаниям? Я бы ему руки искусала! Теперь нечего распускать нюни, пошли в кино! Олимпиады боишься? Я тебя, в случае чего, собой прикрою от этой ведьмы!
Слышим горькие безутешные Ольгины всхлипы, и снова их прерывает властный голос Ирины:
- Слезами тут не поможешь: действовать надо!
— А как?
— Беги и заяви!
— Куда? Кому? — доносится измученный голос Ольги. — И о чем заявлять? Сама ведь виновата! Втюрилась! Люблю же его, люблю, проклятого!
Чтобы дальше не слышать, Житецкий потянулся рукой к окошку и сердито закрыл его.
Утром забежал на минуту в редакцию Кочубей, чем-то огорченный, нахмуренный, уже с велосипедной прищепкой на штанине. Не садясь за стол, не глядя никому в глаза, крикнул через порог Житецко-му в его кабинет, что срочно выезжает на биофабрику — там якобы раскручивается одно дело, есть подозрение, что под носом у дирекции действовала целая шайка расхитителей государственной собственности. О том, как дела у нас здесь, Кочубей ничуть не поинтересовался, и это равнодушие нас просто возмутило, видимо, плевать ему было, что сейчас происходит рядом, за стеной, где с подпухшими от слез глазами стоит у кассы, горестно набирая текст, какая-то там Ольга Байцур, работница типографии.
— Кто будет спрашивать, — выходя, озабоченно кинул в нашу сторону Кочубей,— скажите, что я в длительной командировке...
Разумеется, он имел в виду Олимпиаду Афанасьевну, которая в конце рабочего дня и в самом деле напомнила о себе. Никем из редакционных не замеченная, проскользнула именно в ту дверь, куда «вход посторонним воспрещен», и лишь тогда мы обнаружили ее присутствие, когда она подняла на всю типографию дикий гвалт. Слова, каких наша свечкарня, наверное, не слышала за весь свой долгий век, слова отвратительные, базарные, непристойнейшие, так и выстреливались из глотки разъяренной Кочубеихи, особы, которой в школе надлежало учить ребятишек культуре, а не площадной брани.
Залитая слезами, вылетела Ольга из типографии, выскочила будто из пламени пожара, и в чем была — в черном рабочем халате,— стремглав помчалась куда-то вниз. «Может, в прокуратуру? — мелькнула у нас догадка. — Может, жаловаться в милицию?»
Когда Иван-печатник, идущий снизу навстречу Ольге, спросил, куда разогналась, она крикнула ему так, что и мы услышали:
— Куда глаза глядят!
И мы словно бы .даже увидели, как Ольга, минуя учреждения, минуя и дом свой, разнесчастная, растрепанная, выбежав на насыпь, цепляется на бегу'за поручни ступенек проходящего поезда, чтобы вместе со своей болью и позором исчезнуть с нашего горизонта навсегда.

Следующая глава >>