Олесь гончар
Далекие костры
Глава IV
Горячая пора наступает. Люди убирают хлеб, а рабочих рук в колхозах мало, поэтому приходится и районным учреждениям в эти дни откликаться, оказывать помощь селу.
Слышим — поехали на уборку одни, собираются другие, а сегодня докатилось и до нас. Охваченный энтузиазмом, появляется Кочубей, только что он как профорг был где-то у начальства и теперь уже в роли старшого обращается к нам:
— А ну, писарчуки, хватит перьями царапать! И вы, славная типография, тоже сюда!
Когда все собрались у мельничного круга, сообщил с подчеркнутым пониманием значительности момента:
— Едем к подшефным. Не справляются, надо оказать соцпомощь... В чем будет заключаться задача? Будем носить снопы.
— Снопы! В степи! Это же чудесно! — воскликнула Ольга с присущей ей эмоциональностью. —Это нам как бы премия!
— А бригадиром кого изберем?.. — игриво спросила Ирина.
— Кому сверху приказано, тот и будет, — нахмурился Кочубей. — И хватит разглагольствовать, через час отправляемся.
— Мне тоже собираться? — выясняет дед-сторож.
— А типография, шрифты? — с упреком напомнил ему Кочубей.— Бдительность, товарищ дед, сейчас превыше всего!
Парася Георгиевна, осматривая себя, все еще не могла решить: так ли ей ехать, или же переодеться в старое?
— Можно хоть и в свадебном платье, — насмешливо бросил Кочубей.— Только напоминаю: не на прогулку едем. Работа снопоукладчика это вам не в бирюльки играть... А вообще дело не принудительное. Никто никого не заставляет. Воля каждого. Может, кто-нибудь хочет отказаться?
Согласились все, даже геносее Баумгартен, хотя девчата пытались отговорить его, у него ведь сердце...
Генрих Теодорович настоял на своем: куда все, туда и он, разве, мол, для него не существует трудовая солидарность?
Меньше чем через час все мы в боевой готовности собрались в скверике. Проблема спецовок решилась сама собой: те, кто в типографии, просто берут свою рабочую одежду, Кирику и мне тоже досталось по типографскому фартуку, мы их сразу же и нацепили на себя; Парася Георгиевна, сбегав домой, предстала перед нами в какой-то старомодной складчатой юбке и мужской, с длинными рукавами, сорочке — откуда она только выудила ее?
В ожидании обещанного транспорта точим лясы , возле «камня влюбленных». Ирина игриво допытывается у Кочубея, откуда этот жернов. Слыхала она, будто появился камень здесь в качестве гонорара товарищу Песне, кто-то неизвестный ночью приволок сюда эту глыбу и бросил под окнами...
— Может, чтобы совесть будоражил? Может, это кто-то из мести?
— Меньше мели языком, — окрысился на цокотуху товарищ Песня.— А то когда-нибудь домелешься...
С закатанными рукавами, в тюбетейке, он озабоченно посматривает на часы. Видно, недоволен задержкой. Но вот в улочку со страшным тарахтением въезжает громоздкая, видавшая виды пароконная арба, она с форсом останавливается возле нас:
— Будьте ласковы, карета подана!
Паренек-ездовой, держа вожжи, стоит на передке, улыбаясь осматривает нас из-под драного брыля:
— Это вы — наши шефы?
— Мы, мы, — кричим хором, и Кочубей первым вскакивает в арбу, становится рядом с ездовым.
— Давай вожжи, теперь я буду править... Как тебя зовут?
— Федько.
— Ага, Федько-сорванец! И кнут давай сюда, чтоб ехать было веселее... — Только вы их не бейте, — попросил" парнишка, передавая кнут,— они и так бегут.
— День бегут, а три овес жуют, знаем таких, это о них, наверное, и пословица существует: ни шагу, нн рыси, ни ходу, ни спотычки...
Когда все мы, помогая друг другу, с шутками и прибаутками забрались в арбу, новоявленный погонщик выпрямился в своей колеснице, подсвистнул и велел нам на поворотах руками за небо хвататься.
Кони рванули с места, несмотря на то, что были измучены работой и худы, хоть ребра считай.
Олимпиада Афанасьевна, переходя дорогу напротив школы, едва успела отскочить от коней и, потемнев лицом, долго смотрела нам вслед.
В нижней части городка, возле райпарткома, к нам подсел и товарищ редактор:
— Принимайте в вашу капеллу. Носить снопы — это то, к чему я всегда стремился...
— А рожь от пшеницы отличить сумеете? — пошутила Ольга.
— Вот как раз имею возможность подучиться. Просо от пшена я уже отличаю.
— А про гречиху вы что-нибудь слыхали? — кокетливо спросила Ирина.
— Слышал, что кое-кто «в гречиху скачет»... И что гречиха — единственное из культурных растений на планете, не имеющее своих диких предшественников.
— Хм, никогда бы не подумала, — удивилась Парася Георгиевна, а Кочубей тем временем уже вскачь погнал лошадей, пересекая базарную площадь.
Арба тарахтит так, что люди выглядывают из окон, редактор все время держит очки рукой, у Параси Георгиевны снесло с головы шляпку,
Кирик едва успел поймать ее на лету.
— Ой, держите меня, ой упаду! — с напускным испугом хватается Ирина то за редактора, то за Житецкого, а у них вид весело-обреченный, будто оба смирились, что бешеная эта колесница вот-вот рассыплется в щепки. Наконец мостовая кончается, за арбой сразу встает хвост пыли.
Возле железнодорожного переезда минуем домик Ольгиных родителей, оглянувшись, она машет своим рукой, чумазая детвора — младшие Ольгины братья и сестры,— сыпанув с подворья, стремглав бросаются в пыль, весело выкрикивая: «Догоним, догоним!», но где там им догнать наших будто подмененных, разгорячившихся лошадей.
Вмиг перелетаем через переезд, и дальше сквозь луга дорога уходит в степь. Тут все по-иному, дышать легко, и небо, непривычно огромное, так вольно развернулось над нами своей сияющей голубизной.
— Как тут вольготно, сколько простора! — не может сдержать Ольга свою восторженность.
— Это вам не свечкарня с ее духотой, — отмечает Иван-печатник, поглядывая во все стороны.
И мы все тоже ощущаем эту привольность простора, красоту необъятности. Полевой ветерок овевает нас, заставляя забыть свинцово-тяжелый воздух типографии, затхлость редакционных лабиринтов с мышиным духом газетных подшивок... Осенью степь Эта поблекнет, луга затянутся изморосью, а пока еще всюду такая светлынь, прозрачность, призрачно виднеются хутора, что, будто корабли, проступают из марева на горизонтах; даль дороги притягивает наш взор: вскоре где-то там нивы откроются сверкающим золотом стерни... Предводитель наш и дальше гонит, с разбойничьим посвистом вертит в воздухе кнутом, пока мальчишка снова не напомнит, кто здесь хозяин:
— Хватит, дайте им передохнуть...
К нашему удивлению, Кочубей послушался мальчугана, перестал гнать взмокших лошадей,
и мы некоторое время едем тихо; вместо тарахтенья арбы над дорогой раздается песня:
Лугом iду, коня веду;
Розвивайся, луже!..
Это затянул Житецкий, девчата сразу подхватили в полный голос, и дальше уже ехали с песнями, пока, наконец, не приблизились к цели нашей поездки. Скошенные поля потянулись вдоль дороги, стерня без края сверкает, от нее прибавилось света, все тонет в разливах солнца, и сколько охватишь взором — всюду снопы и снопы, еще не сложенные в кресты! Людей нет, а снопы все поле покрыли, неисчислимое множество их лежит, куда ни глянь, до самого горизонта. Чьи-то руки их навязали и оставили для нас, своих шефов. Жнецы перекочевали отсюда на другие поля, вон там вдали, где-то у самого небосклона, ходят лобогрейки, и женские фигуры, то нагибаясь, то разгибаясь, движутся вслед им... Нет, не заводские сноповязалки шпагатом скручивают там скошенное, а живые руки вязальщиц подбирают сваленную с лобогреек пшеницу, туго обтягивая охапки перевяслом, и где они пройдут, там всюду будут снопы, снопы и снопы...
У дороги стоит одноконная двуколка, возле нее поджидает нас знакомый председатель подшефного колхоза Кузьма Кузьмич Горобец, крутоплечий, черный, похожий на цыгана степняк.
— Вот и мы к вам всей капеллой прибыли, — отпустив арбу, обращается Кочубей к Кузьме Кузьмичу. — Принимаете?
— Не знаем, как и благодарить, — приближаясь, осматривает нас председатель. — Запишем вам немалые трудодни. Пусть капелла ваша и невелика, но все же... Сноп к снопу — получим копну!
— У вас тут работы до седьмой субботы, — в тон ему отвечает Иван-печатник, надевая фартук. — Правда, нам к трудностям не привыкать...
Пока они переговаривались, пока Кочубей уточнял задание,
Ольга, раскрасневшись от солнца, метнулась бегом по стерне, схватила ближайший сноп, на миг прижалась к нему лицом, затем, смеясь, взяла за перевясло и другой, встряхнула обильными колосьями, чтобы убедиться, крепко ли связан... А снопы такие ладные, тугие, удивительно чистые, и сама она между ними красуется, какая-то им родственная, тугая, будто свежий сноп!
— Откуда же начинать? Где складывать?
Девушка сияющими глазами смотрит на Кочубея, и он отвечает ей вмиг повеселевшим голосом:
— Там и клади, где стоишь!
Чтобы показать нам, как надо действовать, Кочубей тоже двинулся стерней, на ходу подхватывает сразу по два снопа и, остановившись напротив Ольги, умело укладывает их на земле крестом, колосьями вовнутрь — на глазах возникает основа полукопны.
— Вот так у нас их укладывали: головой к голове!..
— Сразу видно, что крестьянского батьки сын, — одобрительно замечает Кузьма Кузьмич, и даже редактору достается от него похвала: — Угадали вы, товарищ Полищук, кого выбирать старшим... Теперь я могу быть спокойным.»
Сел в двуколку и поехал.
Итак, Кочубей остается у нас здесь за старшего, и ничего не скажешь, он действительно знает свое дело: подозвав нас к себе, коротко объяснил, в каком направлении будем вести работу, где и как должны укладывать кресты, чтобы они не разбегались, «как овцы по степи», а, наоборот, выстраивались ровно, будто под шнурок, стайка за стайкой вдоль поля, тогда к ним удобнее будет подъезжать арбам во время перевозки к току.
— И не будем терять дорогих минут, — Кочубей уже снова нагрузил себя снопами. - - А товарища редактора я персонально вызываю на соревнование!
— Пожалуйста, — товарищ Полищук, поправив очки, удивленно рассматривает сноп, прежде чем его взять. — Вызов принимается.
— Зачем же вы тащите его за колосья? — издевательски кричит на редактора Кочубей, — Комлем надо вперед! Или вы не знаете, что такое комель, то есть гузырь?
— Критику признаю, — полушутя защищается редактор. — Постараюсь... «не плестись в хвосте», — цитирует он один из газетных штампов, излюбленных Кочубеем.
— А кого же мы с тобой вызовем на соревнование? — обращается Ирина к Ольге, крепче повязывая косынку. — Может, бурсаков наших? Хлопцы, вас вызываем! -- кричит она в нашу сторону. — И Жи-тецкого тоже! Или поэт уклоняется?
Житецкий не считает нужным отвечать: занятый делом, он как раз укладывает крест, который у него получается не хуже, чем у Кочубея.
Закипела работа!
Будто и впрямь соревнуясь, в убыстренном темпе снуем туда и сюда, подхватываем снопы, носим почти бегом, они для нас еще не тяжелые, дух от снопов чистый, они пахнут солнцем! Кочубей, играя мышцами плеч, иногда берет даже по три снопа, его высокая гибкая фигура позволяет это, он и нас не упускает из-под контроля, громко подзадоривает:
— Вижу, изголодались писарчуки по настоящей работе... Уже и спины мокрые... Только аккуратнее укладывайте, чтобы они у вас не разъезжались!..
Вскоре слышим, как он шутливо обращается к Парасе Георгиевне, интересуется, почему она не захватила перчатки, ведь снопы... они, мол, колючие...
— Колючего не боюсь — боюсь пошлостей...
— Это вам шутки мои такими кажутся? Или вы просто не в настроении?
С непривычки — трудно?
— В сочувствии вашем не нуждаюсь.
Солнце палит так, что мы просто изнываем. И ни малейшей тени на всю степь. Ирина, чтобы не обгореть, опустила косынку до самых глаз, Парася Георгиевна тоже не забыла предусмотрительно притенить себя шляпкой, только Ольга не скрывается от солнца, ей, смуглолицей, даже такое жгучее светило, видно, дарит радость, во всяком случае, на предостережение подруг Ольга отвечает беззаботно:
— Станем, как цыганки, чем плохо? Кому-нибудь и такие понравимся!
Геноссе Баумгартен хотя сначала и признался, что никогда в жизни не имел дела со снопами, однако удивительно быстро понял, что к чему, какая от человека здесь требуется смекалка. И хотя наш тяжеловес больше других обливается потом, однако снопы он под мышкой несет солидно, степенно, будто какие-то античные вазы, передвигается медленно, да еще и добродушно улыбается нам при встрече, дескать,
по душе мне это новое, совсем не метранпажническое занятие. Генрих Теодорович и наш Иван-печатник работают в паре, укладывают кресты вместе, и хотя оба работают без спешки, мы с Кириком никак за ними не угонимся: они уже вон как углубились, а мы еще только тут охорашиваем свою укладку, надеваем на нее сноп крепкой всклокоченной шапкой...
С каждым часом все больше и больше крестов вырастает там, где мы прошли; будто золотистые хатки, выстраиваются они по степи, ни один сноп не оставлен лежать боком на стерне, и хотя зной и усталость все больше донимают нас, передышки мы себе не разрешаем, ведь каждая минута дорога, да и Кочубей подает нам пример выносливости. Играя взмокревшими лопатками, он снова и снова оказывается впереди,
и мы без ропота двигаемся за ним в те необозримые поля, где не собранные еще снопы поулеглись на стерне, ожидая наших рук.
— Товарищ бригадир, а хоть воды дадут здесь напиться? — наконец, не выдержав, громко обращается Ирина к Кочубею. — Где их колодцы? Да и вы могли бы позаботиться!
— Сейчас брошу снопы да побегу искать для вас водопой, — отшучивается самозваный бригадир.
Губы и впрямь пересыхают, душа горит — как это мы не догадались взять с собой воды хотя бы в баклагах? У нашего деда-сторожа еще с германской войны сохранилась добротная алюминиевая баклажка, можно было бы занять...
Словно почуяв нашу жажду, появляется на дороге пузатая бочка-водовозка и на ней наш знакомый Федько.
— Эй, шефы, навались! — зовет издали. — Председатель к лобогрейкам послал и к вам велел завернуть...
Парнишка выбил из бочки затычку, нацедил полное ведро, и кружка у него нашлась в передке:
— Пейте на здоровье!
Пьем — аж зубы ломит. Всей гурьбой утолили жажду и, не мешкая, снова за снопы.
Спустя некоторое время свернула к нам с дороги еще одна подвода: стряпуха в белом халате привезла на полдник только что испеченные коржи, еще горячие, и полбидона молока — не пропущенного через сепаратор, а настоящего. Даже и заверила: «Молочко это сепаратора и не бачило»... Полдничать, однако, нам пришлось на скорую руку, потому что Кочубей уже заметил вдали на горизонте тучу:
— Неужели накроет? Сердитая какая заходит... Так что рассиживаться не будем!
— Может, ее на Днепр потянет, — размышляет Иван-печатник, совсем не беспокоясь.
— Потянет или не потянет, а медлить нечего, — направляется Ольга к снопам, и все мы тоже приступаем к работе.
Словно бы задавшись целью обогнать тучу,
Кочубей работает с еще большим рвением, чем раньше, сам носит, сам укладывает, а когда заметил, что у Параси Георгиевны верх креста съезжает набок, он и ей подправил, — просто не узнать человека.
— Вот где товарищ Песня, наконец, нашел себя, — замечает мимоходом Житецкий. — Быть бы ему в жизни скирдоправом...
— А у него и впрямь лучше всех получается, — неожиданно поддерживает умельца Ольга. — Видно, что человеку по душе эта работа.
— И я признаю за ним первенство, — сверкает стеклышками очков Полищук. — Такой темп задает... Рекордсмен, что и говорить...
Кочубей слышит разговор, но не вмешивается, он вывершивает еще один крест, ставит на нем сноп шапкой, отступив на шаг, окидывает придирчивым взглядом мастера свое пахнущее солнцем сооружение,
а спустя минуту уже снова идет со снопами, несет их легко, горделиво, проходя же мимо Ольги, мельком пошлет ей какую-то притаенную от нас, непонятную улыбку, и если кому удалось в этот миг перехватить
Ольгин взгляд, то лучше бы его не перехватывать... Промелькнет в нем что-то такое для нас неожиданное, сияющее на этот раз каким-то воистину несказанным светом... Может, такой взгляд и бывает только у влюбленных?
Под вечер на наше поле еще раз заехал на двуколке председатель, подивился, как много мы успели сделать, и сообщил смущенной скороговоркой, что вынужден забрать от нас товарища редактора.
- Разыскивают вас, товарищ Полищук... К телефону — срочно...
— Надеемся, не навсегда его забираете? — не совсем тактично,
хотя и в духе времени пошутила Ирина, на что председатель только развел руками.
Редактор чувствовал себя почему-то неловко, видно, в самом деле не хотелось ему расставаться с нашей капеллой, но что поделаешь...
Направляясь к дороге, Полищук на минутку остановился и с гордой улыбкой обратился к нам с Кириком, застывшим среди снопов:
— Теперь вы, юные, и за меня тут потрудитесь.
Конечно, работать будем на совесть, будем носить снопы и за него, но...
Уехал товарищ Горобец с нашим Петушком, а мы чувствуем себя с этого момента как-то неспокойно, работаем без шуток, улучив минуту, доверительно говорю Кирику, что не нравится мне этот вызов редактора к
телефону... Иван-печатник, выглянув из-за креста, нахмуренный, тоже добавляет:
— В МТС одного вот так позвали к телефону в прошлом году, да и по сей день не вернулся...
Растут кресты, но и туча над степью растет, движется вверх, расползается на полнеба своей загадочной грозной силой. Стерня и снопы, которые все время ослепляли нас своим блеском, теперь вошли в тень,
пригасли, померкли. Не отвлекаясь на разговоры, мы торопимся, прибавляем скорости, потому что снопов еще вон как много! Впереди, будто младенцы, лежат они по стерне и тоже вроде бы ждут: что эта туча несет?
Совсем не так, как при свете солнца, чувствуешь себя среди этой вмиг потемневшей степи. Кажется, вот-вот должно что-то случиться. По дороге промчалась вскачь водовозка; Федько, возвращаясь от лобогрейки, что-то кричал нам, но было далеко, мы не расслышали.
И вдруг на весь горизонт сверкнуло, весь воздух степи сухо мигнул, и мы, кто где был, застыли тревожно, обратив свои взоры в небо, на всклокоченные над нами тучи, вглядываясь в их темно-сизые, бурлящие, расщепленные молнией глубины.
Загремело глухо, отдаленно, а возле нас раздался вскрик:
— Ой, я грозы боюсь!
Это Ирина вскрикнула, с полными ужаса глазами прижимаясь к плечу Ивана-печатника.
— У меня сестру в детстве грозой убило, — лепетала она, — в открытой степи людей, говорят, часто во время грозы убивает!
— Ну и что? — Иван, держа торчком перед собой сноп, стоял спокойный в своей философской невозмутимости. — Думаешь, мы вечные?
— Не вечные, но все же...
— И негде спрятаться, — испуганно оглядывалась бухгалтерша, придерживая наполненную ветром юбку.
Тем временем сверкнуло снова, громыхнуло неподалеку. Нам было видно, как ветер, возникая внезапно, порывисто взъерошивает деревья над хуторами, приближаясь, гонит пыль, срывает снопы с взлохмаченных крестов
— буря идет! Уже и возле нас резко дунуло, завихрило, ветер задирает девчатам юбки, этот бешеный ветрище налетает и с неба и одновременно с земли, будто кто-то невидимый сердито разрушает наш труд, разбрасывает
только что уложенные снопы и катит их по стерне, словно перекати-поле. Некоторые кресты еще держатся, а с других, разрушенных, снопы бросает нам под ноги, мы пробуем ловить их, а бухгалтерша в своей нелепой мужской сорочке обнимает кресты руками,
пытаясь удержать шапку снопа, и перепуганно шепчет что-то ветру навстречу.
— Перевяслами связывайте их! — слышим поблизости голос Ольги, она как раз хлопочет возле своего креста. Чуть дальше между крестами перебегает Кочубей, быстро скручивает на верхушках снопы, укрепляя их между собой, а где он пробежал,
их снова раскидывает порывами ветра.
Мы с Кириком тоже мечемся среди разметанных бурей крестов, придерживаем этот, спасаем тот, но ветер куда сильнее нас, ему так легко разрушать нашу работу. А тем временем грохочет уже совсем близко, будто над головой, молнии сверкают
раз за разом, и после грозных этих сверканий сумрак сгущается, становится жутким.
И вдруг первые капли ледышками ударили в наши разгоряченные лица, удары были непривычно острыми, и мы с ужасом заметили, что у наших ног подскакивают белые горошины... - Град! Прячьтесь в кресты!
Это скомандовал, пробегая, Кочубей, но мы уже и без его команды стали разбегаться кто куда, ныряя под снопы, как в норы. Первый испуг проходил. Весело запыхавшиеся, мы с Кириком угнездились в темноте своего укрытия, в глубине пахучих снопов.
Здесь было сухо, уютно, и лишь где-то вверху над нами уже ровно шумел ливень. Спустя некоторое время послышались переклички, никто, разумеется, не остался мокнуть под открытым ливнем, все успели найти прибежище среди снопов, почувствовали себя
увереннее и теперь выясняли, кто, где да с кем устроился. Из-под креста, что напротив, слышим, покашливает геноссе Баумгартен, подает голос и Житецкий, заверяя, что отныне он чувствует себя человеком пещерным; от его шутки и нам становится уютнее,
душе радостно, что мы не одни среди разбуянившейся стихии. А чуть поодаль возятся, со смехом возводя шатер над головой, Парася Георгиевна и Ирина, им помогает Иван-печатник, но, видимо, безуспешно. По женским пугливым взвизгиваниям,
по Иваново-му чертыханию можно догадаться, что у них там сквозь снопы проникает дождь.
А где же Ольга? Где наша хохотунья? И Кочубея тоже не слышно. Прокатившись с быстротой урагана, ветер утих, темень, быстро сгущаясь, становилась еще непрогляднее от дождя. Уже не страшный, без града, дождь тихо льет и льет.
Вскоре обнаруживается, что оба они — и Ольга, и Кобучей — нашли себе укрытие тоже невдалеке, но в сторонке, в другом ряду крестов. Оттуда, из-под темной купы снопов, до нас иногда доносится прыскающий Ольгин смех и приглушенный до мурлыканья голос Кочубея.
На зов из нашей «пещеры» они не откликнулись, вроде бы не услышали, только притихли оба на какое-то
время, а потом Ольга снова засмеялась, хотя смех ее на этот раз показался нам каким-то ненатуральным.
То, что они странным образом оказались вдвоем на отшибе, отдельно ото всех, почему-то вызывает у нас досаду, мы воспринимаем их обособленность как что-то нехорошее, более того, даже обидное, они словно бы нарочно противопоставили нам какую-то свою наперед задуманную тайну. Все мы, не скрываясь, громко переговариваемся между собой, а они...
Теперь уже в другом-свете предстает перед нами все дневное поре-дение Ольги. И как она, когда мы мчались на арбе в степь, была преувеличенно возбуждена в своем веселье, один раз будто невзначай даже ухватилась за руку Кочубея, когда очень трясло, и как уже здесь какими-то странными, отуманенными глазами смотрела на него, когда он, выпрямившийся, как-то нехорошо сощурившийся, со снопами в руках проходил мимо, играя всем своим натренированным телом. Сначала она вроде бы остерегалась встречаться взглядом с Кочубеем, а потом ее осторожность исчезла, сменившись отчаянной решимостью. В повлажневшем взгляде лишь неприкрытая, какая-то хмельная расслабленность. Теперь вот они там вдвоем, и опытный искуситель бормочет ей что-то обольстительное, а она... Что она? Не хотим, боимся даже представить ее такой! Их уединение, которое для нас оказалось и неожиданным, и таким досадным, даже оскорбительным, для них оно, наверное, означает нечто совершенно другое, приносит им, будто заговорщикам, какую-то недозволенную радость, дарует обоим то, к чему они тайно стремились. Олимпиада Афанасьевна умерла бы на месте, если бы ее взгляд проник сюда, если бы ей открылась эта ночная возня в снопах, откуда то и дело доносятся приглушенно-ласкательные слова Кочубея и жаркий смех той, которая сейчас, видимо, нисколько не боится предстать в чьих бы то ни было глазах его любовницей. Кажется, их совсем не касается, что кто-то слышит их слова, страстный влюбленный шепот.
— Да постойте! Да замолчите же наконец! — зацыкали на нас настороженные Ирина и бухгалтерша, которые перекочевали с Иваном ближе к нам и, охваченные любопытством, теперь притаились, как мыши, а нам с Кириком лучше бы и не слышать того, что происходит в той жаркой темноте снопов, откуда вырываются внезапное, будто от щекотки, хихиканье Ольги и сдавленный, такой сейчас медовый голос Кочубея.
— Прочь, прочь! — произносит она, радостно захлебываясь, вся словно бы тая в ласках. — Сатана, ох сатана!
И нам становится вдруг жарко, истомно. Хочется уши руками закрыть, чтобы ничего не слышать, но еще больше того хочется слышать все. Нужно же было случиться такому, что наша баловница в эту ночь оказалась со своим возлюбленным так близко, всего в нескольких шагах от нас развела свои шуры-муры с Кочубеем! Чем больше они там дуреют, распаляются в неистовстве, тем меньше внимания обращают на наше присутствие, собственно, им вовсе нет дела до этих притихших среди снопов, окутанных темнотой свидетелей еще, может, одного, самого последнего из всех известных миру грехопадений... Хочется кричать в знак протеста и осуждения, ведь наши чистые чувства в чем-то так остро задеты, унижены... Но что ей до этого? Бесстыдно смеясь, аж захлебываясь, Ольга где-то там отбивается, высвобождается из объятий, но по вспышкам ее счастливого смеха чувствуется, что домогательства Кочубея совсем ей не противны, что они только еще больше распаляют ее. Воображение рисует, как его настойчивые ласки покоряют ее, лишают воли. Ольга сейчас там испытывает ни с каким другим не сравнимое счастье, открывая для себя, что близость её для кого-то беспредельно желанна. Они то затихают, то снова, видимо, бросаются в темноте навстречу друг другу бурно, смятенно — недаром ведь говорят, что люди в страсти слепнут!
Снопы словно оживают, вот-вот они, разбитые, разметанные во все стороны, взлетят до самых туч! Но именно в
этот момент вместо шумного барахтанья, вместо всех этих напускных «прочь!» и прысканий ее смеха, жаркого, отчаянного, наступает внезапное, не сразу и понятное нам безмолвие. Наступает что-то до ужаса невероятное — самозабвенное, как сама страсть людская, сплетенная в объятьях... Какое-то страшное согласие вдруг усмиряет ту копну, уже и снопы слышат в огне темноты жар поцелуев, шепот счастья, сладкий стон изнеможения... Худое плечо Кирика дрожит возле меня: неужели он плачет? Нам, несчастнейшим среди людей в своей отвергнутости, сквозь шум дождя, сквозь его нескончаемую музыку вроде бы слышится доверительное признание Миколы, то чистое-пречистое, чем он взволнованно открывался нам возле жернова'в одну из лунных ночей: «Твоя! Твоя! Вся твоя!..»
Следующая глава >>
