Олесь Гончар Далекие костры

Москва - ежемесячный литературно-художественный и
общественно-политический иллюстрированный журнал /Архив/

Олесь гончар
Далекие костры
Глава VIII

Перекатился, миновал год, круглый, серый, будто наш мельничный круг.
Жизнь «Красной степи» текла без особых событий, если не считать, что за это время Кочубей успел схватить несколько выговоров за свои новые любовные похождения. Вскоре после исчезновения Ольги на совместном собрании редакции и типографии Ирина с горячей решительностью разоблачала его поведение, при всех назвала развратником, обманщиком, ведь он, сказывают, обещал Ольге, что разведется со своей суженой и построит новую семью. Под шквалом обвинений Ольгиной подруги Кочубей держался довольно спокойно. Сидел за столом, натянув маску невозмутимости, и только изредка иронически улыбался. Даже когда и Житецкий принялся публично втолковывать ему понятие о рыцарстве, о мужском достоинстве, обвиняемый не изменил позы: на гомон собрания, на общее осуждение и дальше отвечал лишь своей мефистофельской улыбочкой.
Так шли дни и декады, одни рулоны бумаги были израсходованы, вместо них дед-сторож привозил со станции другие, чтобы они тоже стали страницами «Красной степи».
Вместо одного ВРИО к нам теперь наведывался другой, который, кажется, и своего кабинета боялся, поэтому, посидев часок-другой с Житецким, он покидал редакцию со словами:
— Вы уж тут того... без меня. Лучше я вам не буду мешать. Выпускали номер за номером привычно, размеренно, пока в один
из дней Иван-печатник, появившийся после обеденного перерыва, повеселевшим голосом не оповестил нашу свечкарню:
— Сегодня, кажется, у нас будет «кино»!
Ясное дело, мы все к нему:
— Какое кино?
— Ольгу только что встретил, она у своих... Возможно, и к нам пожалует: принесу, говорит, и положу своего казака Кочубею на стол.
— Вот молодчина! — воскликнула Парася Георгиевна. — Так с ними и надо, с греховодниками.-
О том, что Ольга стала матерью, мы узнали еще раньше, Ирина подавала информацию широко, а вот что молодая мать может и сама сюда явиться, это казалось маловероятным. Кочубей тоже воспринял это как шутку, он, видно, и в мыслях не допускал, что Ольга решится на нечто подобное. Житецкий, правда, верил в такой вариант и был даже обрадован перспективой увидеть Ольгиного малыша на редакционном столе, пусть бы даже и на столе у товарища ВРИО.
Ну, а кто же будет стирать пеленки? Кто подкидыша будет баюкать и кому будет поручено варить кашку для новой, хотя и внештатной единицы? Эти вопросы отовсюду так и сыпались на Кочубея, и он, настроившись на беззаботно-игривый лад, отвечал тоже шутливо, что они'с Олимпиадой были бы совсем не против иметь у себя в доме маленького редактора...
Шутки шутками, а тем временем Иван-печатник, выглянув из окна, сообщил:
— Идет! Идет! Прошу всех встать!
Лишь при этом известии мы вдруг увидели, что Кочубею уже не до шуток: в руках его суетливо зашелестели бумаги, глаза забегали, выискивая, в какую бы щель спрятаться. Окно в кабинете редактора было открыто (с раннего утра за редакторским столом работал как раз Кочубей), и, видно, нашего Дон-Жуана осенила спасительная идея: в два прыжка преодолев кабинет, он с ловкостью акробата вскочил на подоконник, а оттуда сиганул прямо в бурьян, подступавший с пустыря к самому редакторскому окну. Операция удалась блестяще: мускулистая спина Кочубея, играя лопатками, в считанные секунды исчезла за окном. А там товарищ Песня был уже недосягаем и мог чувствовать себя в полной безопасности.
Мы же все, необычайно взволнованные, встречали Ольгу. Она вошла со своим младенцем на руках, с гордо сияющими глазами, и показалась нам сейчас еще красивее, чем в дни своей самой пылкой влюбленности.
— Ждете, что на стол положу? — поздоровавшись, весело обратилась она ко всем нам. — И положу! Только ненадолго! Перепеленать пора, и пусть он пописает на ваши сочинения,— улыбаясь, она положила своего малыша как раз на кочубеевом столе среди хаоса брошенных в спешке бумаг.
Все наши — и редакция и типография — с неподдельным восторгом следили за каждым Ольгиным движением, когда она так умело, совсем по-матерински пеленала сыночка, уверенно прикасаясь к пухленьким детским ножкам своими ловкими загорелыми руками.
— Славный парубок! — склонился Житецкий над младенцем. — Агу-агу... Такое чудо послано тебе, Ольга. Это ты его в чьей капусте нашла?
— Будто не знаешь? Не в капусте, а в снопах...
— Может, ты нам его оставишь? Нам как раз корректор нужен!
— Знаки-то он расставлять умеет,— отвечала Ольга, легко включаясь в шутливый Миколин тон. -Пока, правда, на пеленках.
— Теперь ты богачка,— сказала, тихо завидуя, Парася Георгиевна. — О, улыбнулось, солнышко! А если бы тот захотел его взять?
Ольга аж встрепенулась:
— Что вы! Как это — взять? Нет, это же мое, моёшенькое! Самое дорогое из всего на свете! — И выражение счастья засветилось в ее глазах. Взяв перепеленутого ребенка на руки, молодая мать крепко прижала его к груди. И после паузы, будто между прочим, спросила: — А где же товарищ Песня? — и в глубине карих глаз Ольги вдруг сверкнуло ее прежнее, озорное. — В какое окно он выскочил?
Удивленная, вся наша капелла рассмеялась: откуда Ольга могла так угадать?
— Прорицательницей ты стала, что ли? — поразился Иван-печатник.
- Так я же его знаю... Ох уж знаю...
На этот раз в Ольгином голосе зазвучало что-то давнее, грустное и ласковое, то, что, наверное, еще не до конца улетучилось из ее души.
Взгляды наши сами собой обратились к тому редакторскому окну, в которое, удирая, выметнулся наш новоявленный акробат; интересно было знать, где сейчас Кочубей пересиживает опасность. А он — даже глазам трудно было поверить — вдруг появляется в дверях и уже плутовато прищуривает глаз за спиной у Ольги. Видно, обежав вдоль стены да вокруг дома прокуратуры, товарищ Песня успел собраться с духом — и вот он теперь перед нами, пожалуйста, собственной персоной...
- Кто там выскочил в окно? — смело спрашивает Кочубей, и Ольга от его-голоса даже вздрогнула, а когда резко обернулась к нему, он воскликнул: — О, кого я вижу! Здравствуй, ягодка!
Черные брови ее сразу нахмурились:
— Была ягодка... А сейчас: Ольга Байцур.
— А сын?
— И сын будет Байцур!
— Что ж, так и запишем.
Самообладание Кочубея граничило с наглостью. Будто и не заметив холода и суровости Ольги, он уже нацелил свой ястребиный нос на младенца:
— Покажи хоть, какое оно там у тебя, на кого похожее?
— А дудки!
Окинув Кочубея презрительным взглядом, Ольга торопливо закрыла от него ребенка.
Он попытался заглянуть, зайдя с другой стороны:
— Разве у меня дурной глаз? Боишься, что сглажу?
— Ничего я не боюсь. А глянуть не дам.
И, еще плотнее прижимая к себе ребенка, отвернулась от Кочубея, направилась к двери.
Всем нам было неловко, стыдно смотреть на этого отвергнутого отца, который с опущенными плечами стоял посреди комнаты, явно сознавая в эту минуту свою ничтожность.
— Ольга, ты же к нам зайди! — поспешила Ирина задержать подругу в коридоре. — Цех наш покажем твоему золотцу... Дай мне его подержать...
В типографии, передав ребенка Ирине, Ольга прошлась медленно между наборными кассами, и хотя делала вид, что спокойна, однако по слегка побледневшим щекам заметно было, что пережитое только что напряжение от встречи с бывшим возлюбленным было для нее нешуточным испытанием.
— Вот здесь твоя мама набирала «Красную степь»,— щебетала тем временем Ирина младенцу.
Молча, в грустном волнении Ольга остановилась возле своего бывшего рабочего места, где не один год стояла, с утра до ночи выхватывая металлические буквы из их промасленных деревянных гнездышек. Теперь здесь работала, привыкая к новой» профессии, застенчивая веснушчатая ученица Тося, шрифты она брала пальчиками осторожно, будто боялась обжечься.
— Ты с ними смелее,— подбадривающе улыбнулась девушке Ольга. — Я вот по ним до сих пор скучаю...
Геноссе Баумгартен, верставший в это время номер, поздравил Ольгу с новорожденным, а когда и он изъявил желание взглянуть на сыночка, Ольга, взяв у Ирины младенца, совсем откинула белое по-крывальце.
— Вот он, мой защитник...
— О, славный геноссе, на маму похож как две капля вода,— сказал Генрих Теодорович, и от его слов польщенная Ольга вспыхнула румянцем.
А когда молодая мать вышла из типографии, возле мельничного круга, в тени сирени ждала ее с вечным своим портфелем в руке грозная, взъерошенная, будто для драки, Олимпиада Афанасьевна.
- Добрый день, Олимпиада Афанасьевна,— первой обратилась к ней Ольга.
Учительница не ответила.
- Разве не узнали? Неужели я так изменилась?
— Тебя никакой черт не берет.
— Скажу по секрету, что и ваш прощелыга больше не возьмет... Держите его покрепче дома на веревочке.
— Бессовестная, ты еще и насмехаешься?..
— А разве не смешны вы оба...
— Чем же это мы смешны?
- Сами подумайте.
Когда Ольга проходила возле жернова, Кочубеиха почему-то попятилась от нее, отклонилась к сиреневому кусту почти в. испуге, и это неожиданное движение было для Ольги необъяснимо; мы уверены, что где-то в глубине ее души шевельнулась даже жалость к этой бездетной, осунувшейся женщине, измученной ревностью и вечными подозрениями.
На следующий день было воскресенье, мы знали, что Ольга отправится с ребенком в дорогу, пойдет через луга снова к тем, незнакомым нам людям, которые в трудную минуту приютили ее.
Как искренне обрадовалась Ольга, когда возле озер мы с Кириком встретили ее, внезапно выступив на проселок из зарослей лозняка, делая вид, будто совсем случайно оказались здесь.
— Гуляете, хлопцы? — приветливо спросила она. — Вы бы когда-нибудь и в моих краях побывали, там такая красота...
— А где это?
— Ирина знает, она обещала наведаться осенью... Приходите, и вы увидите настоящую золотую осень... Тогда у нас будет орехов полно, грибов, ежевики... А сколько дикого хмеля по лесам!.. Дети целыми ватагами ходят за речку хмель драть: все они потом хмелем пахнут...
Сказала и пошла, видимо, занятая какими-то своими мыслями, совсем не подозревая, почему мы здесь, какое чувство вывело нас сюда, к озерам™
Не сходя с места, с трепетным волнением наблюдали мы, как Ольга, отдаляясь, еще раз оглянулась на райцентр, какой-то миг даже постояла, может, вбирала в себя образ запущенного монастыря на горе, где, зажатое между стен, как-то жалко белело уменьшенное расстоянием приземистое строение нашей свечкарни. Как бы там ни было, а, похоже, не безразлично для Ольги это место на земле! Там, возле сирени и мельничного круга, впервые зарождалось ее девичье весеннее чувство к беспутному, не достойному такой любви Кочубею. Что могло бросить в объятия друг другу их, столь разных между собою людей? Будто ослепли, будто обезумели оба, потеряв стыд, ни знать, ни слышать ничего не хотели об осуждении людском, смеялись над ревностью несчастной Олимпиады Афанасьевны, которая без устали выслеживала их по вечерам. Несчастная женщина поднимала шум на весь городок. Кричала так, чтобы и в милиции было слышно, а они в это время где-то за монастырскими стенами сходились на тайные свидания, чтобы хоть на минуту растаять в объятиях, забыть обо всех и обо всем. Истерзанная приступами ревности, Кочубеиха, разумеется, бегала утром заявлять в то учреждение, перед которым — единственным! — Ольгин любовник только и испытывал некоторый страх. Наверное, как никому в райцентре, досталось ему взысканий, и все за девчат, хотя и в самом учреждении знали, что никакой самый строгий выговор не станет для Кочубея преградой, если уж он настроится идти на свидание с очередной симпатией. Знала и Ольга его натуру, почти предчувствовала, чем закончится их жаркий, скоротечный роман, однако остановиться уже не могла...
Молча провожаем глазами удаляющуюся фигуру женщины с младенцем на руках. Все дальше повел ее проселок через луга. Спустя некоторое время Ольга в последний раз оглянется в нашу сторону. Воскресная безлюдная дорога поведет ее вон к тому горизонту, где низом, сквозь текучую прозрачность марева проступает что-то синее — то ли далекие леса, то ли неподвижная туча.
Прощальные Ольгииы слова о щедротах осенних лесов надолго запомнились нам: нет-нет да и снова среди повседневных редакционных хлопот возникнет в наших мечтах тот живописный ее лесной край с орехами и хмелем, будет он видеться нам обиталищем добрых, отзывчивых людей, местом манящим и поэтичным... И даже позднее, с наступлением осени, когда поезд уже помчит нас с Кириком к далекому, никогда не виданному Харькову, когда за окнами вагона будут пролетать незнакомые рощи и перелески, оба мы будто наяву почувствуем, как до нас доносится оттуда чей-то ласковый голос и запах созревшего хмеля...
Учиться едем! Он в авиаучилище, я — в журналистский «лицей». Лежим ничком на голых верхних полках, и взгляды наши обращены к вагонному окну, за которым стоит такая лунная, беспредельная в своей ясности ночь, и ветер все время колышет полуобнаженные ветви деревьев, целыми стаями унося сорванные с них осенние листья... И полунагие деревья гнутся - покачиваются на фоне светлого неба своими упругими ветвями.
На нижней полке в сумерках курит, покашливает еще один пассажир — Македон Сутула, он едет в центр выручать так неожиданно исчезнувшего редактора товарища Полищука, с которым наш селькор успел подружиться. Целый вечер Македон жалуется нам на трудность и непредсказуемость жизненных дорог, на чьи-то безосновательные подозрения, обернувшиеся бедой для такого умного и порядочного человека, каким был наш безобидный, столь загадочно исчезнувший редактор. «Головой клянусь, взяли человека ни за что,— заверяет нас Македон. — Ведь сто раз он проверен, до института обучал командиров в Школе красных старшин, ученым мог бы стать, разве можно такими людьми разбрасываться?»
Уже задремал Сутула, склонившись на котомку, а наши взгляды все — за окно... Так лунно и ветрено там, такая светлая ночь пролетает! Ветер все уносит вдоль поезда осеннюю листву, снуют и снуют юные мысли под перестукивание вагонных колес.
Что ждет нас впереди? Какими будут наши жизненные дороги? Душа полнится тем, что пришлось пережить: мелькают за окном осенние полураздетые рощи, и так жаль нам всего, жаль покидать нашу работящую свечкарню'-редакцию на горе, и загадочно кем-то брошенный под кустами сирени мельничный жернов, и далеко горевшие по вечерам за насыпью костры, на которые мы любили подолгу смотреть. Все дальше уносит нас поезд от верного нашего друга Миколы-поэта, который сейчас должен искать себе новых помощников, и теперь уже им будет доверять мечты о своей неотцветающей кременчугской любви; удаляемся и от Генриха Теодоровича с его постоянно задумчивым бледнолицым сыночком, а более всего щемит душа, конечно же, по ней, по Ольге-жизнелюбке, которая так часто осчастливливала нас своим зазывным, каким-то вишневым смехом! Не слышали больше ее смеха после той грозовой ночи в степи, целая полоса жизни отсекается безвозвратно. Жить будет Ольга со своим сыном среди других людей, незнакомые нам леса будут овеивать ее за рекой своим хмелем осенним. Видимо, никогда уже не пересекутся наши дороги, только и останется нам от нее жаркое сияние глаз и тот странный дух дикого хмеля, который почему-то не раз потом нам вспомнится в жизни.

Следующая глава >>